УКР РУС  


 Головна > Публікації > Невигадані історії  
Опитування



Наш банер

 Подивитися варіанти
 банерів і отримати код

Електронна пошта редакцiї: info@orthodoxy.org.ua



Зараз на сайті 67 відвідувачів

Теги
Предстоятелі Помісних Церков Патріарх Алексій II Києво-Печерська Лавра постать у Церкві церква та політика конфлікти іконопис Ющенко Церква і політика милосердя Католицька Церква українська християнська культура монастирі та храми України Президент Віктор Ющенко краєзнавство Доброчинність молодь Голодомор церковна журналістика секти Митрополит Володимир (Сабодан) Археологія та реставрація шляхи єднання комуністи та Церква 1020-річчя Хрещення Русі розкол в Україні автокефалія Церква і влада Вселенський Патріархат церква і суспільство забобони Мазепа Священний Синод УПЦ УПЦ КП педагогіка Церква і медицина вибори діаспора Приїзд Патріарха Кирила в Україну УГКЦ






Рейтинг@Mail.ru






Господь управит

  13 листопада 2007


Протоиерей Александр Авдюгин

Между покрытыми мхом нижними рядами старого церковного сруба таилась незаметная со стороны маленькая дверца, прикрытая позеленевшей от времени печной заслонкой. О ней все забыли, да и зачем помнить, если узенький проход, служивший когда-то для доставки угля и дров к церковной печи, по назначению уже давно не использовался, так как саму печь разобрали по ненадобности, а храм вот уже три года как закрыли. Вернее, церковь закрыли, а храм пока еще стоял, храня от непогоды и растаскивания колхозное добро: немного посевного зерна, конскую упряжь, да ведра с лопатами и метлами.

Сельские пацанята потайной вход отыскали и, устраивая свои незамысловатые игры, определили здесь место для своего «штаба». Прошедшая война, хоть и закончилась более пятнадцати лет назад, была еще рядом. Живы отцы-фронтовики, каждый день вольно или невольно вспоминавшие лихую годину; о победе и подвигах рассказывали в школе; старушки на вечерних скамеечных разговорах всё войну поминали неладную; да и немецкие каски, из которых хлебали свою собачью пищу деревенские Шарики и Барсики, были еще привычным предметом дворового обихода.

Церковь еще недавно работала. Службы хоть изредка, но проводились. Присылали из епархии на месяц-другой очередного священника, но как только тот начинал обживаться да с народом знакомиться - тут же и убирали. Печальник и молитвенник постоянный никак не входил в идеологическую составляющую пятилеток социализма. Не нужен священник передовому колхозному крестьянству, да и раздражал сельсоветское начальство: как-никак уже Гагарин в космосе побывал и никакого Бога не видел, а бабушки с дедушками все не успокоятся...

Последним священником был худенький, неказистый, немощный мужичок, который службу вел тихо, невнятно, и на первых порах казалось, что и в алтаре никого нет. Лишь только застиранное белое облачение, мелькавшее за царскими вратами, позволяло определить наличие священнослужителя. Батюшка со всеми соглашался, всех молча выслушивал и только кивал своей маленькой, с редкой седой бородкой головкой, да раз за разом мелко поспешно крестился, повторяя постоянно:

- Господь управит, Господь управит...

Что и как «управит» было непонятно, но областное религиозное начальство, которое называлось «Совет по делам религий», угрозы в этом «служителе культа» пока не увидело, поэтому как-то само собой решилось, что до уже установленного дня, когда будет на сельском сходе зачитано письмо «от имени сельской интеллигенции и трудовых колхозников» с просьбой закрыть «очаг мракобесия и предрассудков», священника больше никуда не переводить.

Так и служил батюшка свои воскресные да праздничные службы, незаметно приезжая и так же невидимо для всех уезжая. Где его семья, дом, родные - никто толком не знал. Знали только одно: в городе живет. Впрочем, по существу это никого из власть предержащих в данном селе не интересовало, но, как оказалось, зря.

Весна выдалась в тот год засушливой. Хоть и было много снега на полях, но он сошел за несколько дней одним половодьем, затопив спускающиеся к речушке огороды колхозников и напрочь снеся деревянный мосток, соединяющий две стороны села. После схлынувшей в одночасье воды лишь несколько раз прошел дождь, а после Пасхи небо стало забывать, что такое тучи. Ни облачка с утра до вечера.

Старички пошли в сельсовет с просьбой разрешить в поле с иконами да батюшкой выйти, упросить Бога дождик даровать. Куда там! Взашей чуть ли ни с порога вытолкали, отправили внуков нянчить или по хозяйству справляться. Да оно и понятно, как тебе власть советская подобное разрешение даст, если Бога никогда не было и нет? Тогда и не власть она вовсе.

В воскресенье после службы устроили прихожане совет, как же все таки отслужить молебен о дождике не в храме, а как положено - там, где пшеница да кукуруза с подсолнечником посеяна? Судили-рядили, но без разрешения выходить - значит не только на священника беду накликать, но и семьям своим, детям прежде всего навредить.

Батюшка во время этого церковного схода в уголочке сидел и все вздыхал горестно. А что он еще мог? Только молиться и вздыхать, да свое «Господь управит» повторять - вот и все разрешенные возможности. По тем законам наемник он был при приходе. Все староста решал да двадцатка определяла вместе с начальством областным, к слугам Божьим неласковым.

Пригорюнились прихожане. И было отчего. От урожая все зависели и годы голодные послевоенные хорошо помнили. Страшное время. Не дай Бог повторится.

Уже почти решили на приходском дворе молебен отслужить в среду ближайшую, как раз Преполовение припадало, середина срока между Пасхой и Троицей, но тут подал голос священник, причем решительно, никто и не ожидал такой властности в речи:

- Вы тут посидите, а я к председателю схожу.

Все как то разом и молча согласились.

Староста за ним было подался, но батюшка его остановил и от помощи отказался. Причем сделал он это хоть и вежливо, но утвердительно и настойчиво:

- Здесь посиди, моё это дело.

Староста вдруг и в росте уменьшился, и голос командный потерял. Чудеса да и только.

Председатель колхоза был на дворе тракторном. Да и где ему было еще быть? Теперь главная забота председательская была думать, как и чем влагу сохранить, а где ее возьмешь, влагу эту живительную, если третью неделю ветер суховеет да солнце печет? Впрочем, председатель всегда сюда, к технике поближе приходил, когда трудно было да звонки с бумагами из района и области одолевали. Только тут и забудешься, у любимых с детства механизмов да тракторов, главе колхоза своим урчанием и запахами любимый Т-34 напоминавшими, на котором он от Ковеля до самой Праги прошел. В конторе не работалось. Да и о какой работе могла идти речь, когда с утра до вечера, чем дольше стояла жара, тем больше директив, указаний и безотлагательных бумаг с требованиями и приказами получал председатель. Оправданий и жалоб на погоду никто слышать не желал и не хотел. Председатель прекрасно понимал, что никакие причины и ссылки на жару его никак не оправдают. Виноват - и все.

Пребывая в таком невеселом состоянии, сидел глава колхозный за механизаторским столом и тупо смотрел на палочки выходов, рясно стоявших напротив механизаторских фамилий. Работали много и как положено на селе. Трудились, рук не покладая, от зорьки до зорьки. Но что они получат, с такой засухой? Детворы же в каждой хате после войны народилось множество. Чем кормить будут?

Невеселые размышления главы колхоза прервало тихое:

- Здравствуйте, Василь Петрович! - Так председателя звали.

Пред ним стоял священник, в сереньком не по жаре надетом пиджачке, теребивший в руках такого же цвета вылинявшую поповскую шапочку-скуфейку.

Попа на механизаторском дворе Василь Петрович никак не ожидал увидеть, да и вообще он его лишь пару раз мельком встречал и даже не знал, как зовут священника.

Тот, как бы понимая, затруднения председателя, представился:

- Меня отец Михаил именуют, служу я при церкви вашей...

- Ну и?... - буркнул Василь Петрович.

- Да вот дождика нет, надобно в поле выйти помолиться.

- Ты молись не молись, - раздраженно ответил председатель, - а синоптики с города сказали, что до конца месяца дождя не будет.

- Так то синоптики, - ответствовал отец Михаил, - а то Бог.

Василь Петрович не то что отмахнуться от подобного утверждения хотел, он уже и воздуха в грудь набрал, чтобы отправить попа куда ни будь подальше, но священник как то тихо и умиротворяющее продолжил:

- Бог-то, Он все управить может.

Это «управить» холодком председательского сердца коснулось, или ветерок так подул, но что-то остановило Василия Петровича, и он неожиданно для себя спросил:

- И что, дождь пойдет?

- Должен пойти, - ответствовал священник. - Бог-то видит, что хлеб насущный не для богатства и наживы, а для жизни своей и для детишек просить будем. Как не помочь? Поможет.

Председатель долго смотрел на маленького неказистого священника и не мог понять, откуда уверенность такая у того, кто по всем параметрам - сплошной, никому не нужный пережиток. Но даже не это смущало главу колхоза. Дело в том, что сам Василь Петрович, непонятно с какой стати и по какой причине понял, что дождь пойдет, если они помолятся.

- И куда ты со своим приходом идти собрался? - вместо окрика-отказа вопросил председатель.

- На криницу, в балку, через поля - ответил священник и продолжал. - По дороге слово Божие почитаем, да помолимся усердно, а на кринице водичку освятим.

- Когда собрались?

- Да в эту среду, на Преполовение, - ответил отец Михаил.

Если бы председателю полчаса назад сказали, что он разрешит крестный ход ради дождя, тот бы в лучшем случае рассмеялся или выругался, но сейчас Василь Петрович лишь произнес:

- Идите.

И пошел в сторону стоявшей неподалеку техники. Потом обернулся, внимательно еще раз посмотрел на священника и добавил:

- Не дай Бог, если дождя не будет!

- Как не будет, пойдет дождичек, Господь управит, - заверил отец Михаил.

В среду после литургии из церкви с крестом и хоругвями вышло полсотни прихожан, сопровождаемых гурьбой только что распущенной на каникулы детворы. Они шли по центральной улице села с пением: «Воздуха растворение повелением Твоим прелагаяй. Господи, вольный дождь с благорастворенными воздухи даруй земли...». Их было бы больше, но день-то рабочий. Впрочем, и этот немногочисленный крестный ход переполошил сельский совет, на крыльцо которого выбежали и землемер, и паспортистка, и секретарь, а из открытого окна главы сельского совета было слышно, как тот кричал в телефонную трубку:

- Я не разрешал, это Василь Петрович, добро дал...

Крестный ход еще не успел дойти и до полевой дороги, как, нещадно тарахтя и поднимая клубы пыли, со стороны города прикатил участковый. Бросив на обочине трофейное средство передвижения, он подбежал к священнику, торжественно с крестом и кадилом шествовавшим за крестом, иконой и хоругвями и, сорвав фуражку, выставил ее перед собой, как запрещающий жезл, и заорал:

- Стой! Куда!? Кто позволил?

- Тихо, милиция, не кричи, - ответствовал церковный староста. - Видишь, молятся люди. Нельзя кричать. А на крестный ход нам председатель согласие дал.

Милиционеру после подобного объяснения осталось лишь размышлять о том, куда, кому и как докладывать, а крестный ход все шел и шел через поля, останавливаясь на поворотах и пересечениях дорог. Даже издалека были слышны песнопения, и голос священника, читавшего молитвы. Странно это было... Его, голос священнический, в церкви не всегда различали, а здесь и отца Михаила уже не видно было, а голос слышно.

Перед тем как выйти к балке, где была известная всей округе криница, дорога запетляла в гору, на которой стояла геологическая вышка.

Опустился люд православный на коленки, а батюшка все руки к небу воздевал, молитвы читая. Притихли ребятишки, и среди вздохов, всхлипов и «Помоги, Господи!» лишь жаворонки не умолкали. Даже ветер затих.

Крестный ход спустился в прохладную, заросшую лесом балку, и пока священник не спеша водосвятный молебен служил, а хор «Преполовившуся празднику, жаждущую душу мою благочестия напой водами...» распевал, посвежело в полях, тучки появились, а вечером... вечером дождь пошел.

Он долго шел, до пятницы, лишь на недолгое время прерываясь, что бы сельчанам дать время по хозяйству управиться.

В пятницу же в городе, в малом зале райкома исключали из партии Василия Петровича, а с председательского поста его еще в четверг прогнали.

- Как же ты, фронтовик, орденоносец и так на руку попам сыграл? - вопрошал партийный секретарь. - Когда весь народ советский к коммунизму стремится, ты мракобесие поддерживаешь!

Грозно смотрели на Василь Петровича и секретарские глаза и глаза портрета над секретарем висящего.

- Вот скажи нам, - вопросил секретарь, - зачем ты это сделал?

Ничего не ответил фронтовик. Он просто подошел к окну и открыл его. В зал хлынул прохладный, мокрый воздух и наполнил всех и вся шелестом идущего спасительного дождя.

* * *

Через темный лаз церковного сруба пролезли несколько мальчишек с выгоревшими за жаркое лето головами и, как на подбор, с облупленными носами...

В церкви было прохладно, сухо и пахло зерном и чем-то еще, а чем - мальчишки не ведали. Да и откуда они могли знать церковный запах?

Вдруг заскрипела и приоткрылась большая церковная дверь, и в храмовый сумрак зашел Василий Петрович.

Деревенская ребятня в своем невидимом со стороны уголке притихла, уткнувшись в ладошки и плечи друг друга. Испугались они сторожа колхозного: вдруг застукает и не будет у них такого неизвестного никому «штаба»...

Василь Петрович их не видел. Да и не по сторожевым своим делам в церковь он зашел. Он дверь прикрыл и к заброшенному алтарю направился. Там вверху, под бывшим куполом икона сохранилась. Василь Петрович не знал, чья икона; он просто стоял, подняв голову вверх, смотрел на образ святой и тихонько так повторял:

- Управь, Господи!

Автор: Протоиерей Александр Авдюгин