УКР РУС  


 Головна > Публікації > Невигадані історії  
Опитування



Наш банер

 Подивитися варіанти
 банерів і отримати код

Електронна пошта редакцiї: info@orthodoxy.org.ua



Зараз на сайті 124 відвідувачів

Теги
1020-річчя Хрещення Русі секти Президент Віктор Ющенко Археологія та реставрація Патріарх Алексій II шляхи єднання конфлікти Голодомор Церква і медицина милосердя УГКЦ іконопис Церква і влада Митрополит Володимир (Сабодан) Ющенко краєзнавство Церква і політика Вселенський Патріархат українська християнська культура церква та політика Доброчинність молодь забобони Мазепа Києво-Печерська Лавра церква і суспільство Предстоятелі Помісних Церков монастирі та храми України розкол в Україні Приїзд Патріарха Кирила в Україну церковна журналістика автокефалія УПЦ КП комуністи та Церква діаспора постать у Церкві Священний Синод УПЦ педагогіка Католицька Церква вибори






Рейтинг@Mail.ru






Мироносица

  20 квітня 2007


Протоиерей Александр Авдюгин

«Камень на душе» - знакомо выражение? Наверное, каждому слышать приходилось, да и испытывать. Духовная боль она всех болей больнее, но особенно тяжко страдание, когда, кажется, нет выхода, когда не видно просвета, когда как будто весь мир ополчился против... Именно отсюда и бытует - «Беда одна не ходит».

Как ни странно, но мужественные, сильные и ловкие представители пола пасуют в этой ситуации чаще. Они могут действовать, бить кулаками, решать сверхсложные логические задачи, но противопоставить что-либо реально исполнимое духовной катастрофе и душевному испытанию им часто не удается.

И здесь появляется женщина

Помните евангельский путь жен-мироносиц ко гробу Господнему? Они идут, взяв необходимое для погребения благовонное миро, но совершенно не заботятся, как они вообще-то проникнут в гроб ко Христу. Ведь он завален камнем. Идут и думают: Кто отвалит нам камень от двери гроба (Мк. 16, 3)? Им ведь не под силу даже сдвинуть этот камень, не то, что его «отвалить», но они идут и знают, что не может не совершиться дело нужное, дело Господнее.

Мужчина так просто не пойдет. По крайней мере, он позовет друзей, рычаг сделает какой-то, возьмет ломик и, скорее всего, опоздает...

Потому что на себя только надежда и о себе упование.

Женская же душа иная

Это не тот «авось» русский. Нет, не он. Тут другое. Вера в то, что благое не может не совершиться. Поэтому и идут жены-мироносицы к замурованному гробу Господнему, а за ними и все наши бабушки, сестры и матери...

Баба Фрося

Ефросинью Ивановну все звали «баба Фрося». Даже сынок ее, неугомонный приходской зачинатель всех нововведений, и участник каждого приходского события, в свои неполные шестьдесят именно так и величал свою родную мать.

Мужа баба Фрося похоронила еще при развитом социализме и, показывая мне его фотографию, гордо прокомментировала, что он у нее был красавец с бровями, как у Брежнева. Брежневские брови унаследовали и три ее сына, за одного из которых «неугомонного Петра» я уже сказал, а двое иных нынче за границей проживают, причем один рядышком в России, а другого в Чили занесло.

Как-то баба Фрося, подходя к кресту, совершенно неожиданно, и безапелляционно сказала:

- Давайте-ка, отец-батюшка ко мне додому сходим, я вам старые карточки покажу. Вам оно полезно будет...

Отказывать бабе Фросе - только себе во вред, поэтому, отложив все намеченное, поплелся я после службы за бабушкой на другой конец села философски размышляя, что это бабкино «полезное» мне точно ни к какому боку припека, но идти надобно на глас зовущий.

Жила баба Фрося в старой «сквозной» хате, то есть в центре хаты вход в коридор с двумя дверьми. Одна дверь, направо, в горницу, за которой, прикрытый шторами зал; другая, налево, в сарай с сеном, дальше куры с гусями, а затем и свинья с коровой друг от друга отгороженные. Все -под одной крышей.

Смахнув несуществующую пыль со стула, который точно старше меня по возрасту раза в два, усадила меня бабушка за стол, покрытый плюшевой скатертью, в центре которого стояла вазочка с искусственными розами. Вся обстановка в зале своего рода дежа-вю времен моего детства, причем мне не трудно было предугадать даже альбом в котором будут фотографии. Именно таким он и был, прямоугольный, с толстыми с рамками листами и московским Кремлем на обложке. Фото, пожелтевшие от времени и обрезанные под виньетку, шли последовательно, год за годом, прерываясь советскими поздравительными открытками.

В конце альбома, в пакете от фотобумаги, лежало то, как я подумал, ради чего и привела меня баба Фрося домой. Там были снимки старого, разрушенного в безбожные хрущевские семилетки храма, наследником которого и является наш нынешний приход.

Деревянная однокупольная церковь, закрытая впервые в 1940-м, затем открытая при немцах через два года и окончательно разобранная в конце шестидесятых выглядела на сереньком фото как-то печально, неухоженно и сиротливо.

- Ее уже тогда закрыли - пояснила баба Фрося. - Это мужик мой снимал, перед тем, как зерно из нее вывезли и разобрали по бревнышкам.

На других фото - прихожане. Серьезные, практически одинаковые лица, большинство старенького возраста, сосредоточенно смотрят из своего «далеко» и лишь на одной из них они вместе со священником, облаченным в подрясник и широкополую шляпу.

- Баб Фрось, а куда батюшку тогда отправили, когда храм прикрыли?

- Так он еще почти год тут пожил, дома крестил и к покойникам ходил отпевать, а потом его в совет районный вызвали, а на следующий день машина подошла, погрузили вещички и увезла его - поведала старушка. - Говорят, на родину поехал, он с-под Киева был. Бедный.

- А чего «бедный»?

- Так ему тут житья не было - ответствовала баба Фрося. - Последние два года почти весь заработок отбирали в фонды разные, да в налоги. По домам питался. Матушка то у него, сердешная, померла, когда его по судам таскали.

- По судам?

- Эх, мало ты знаешь, отец-батюшка, - продолжила баба Фрося. - На него тогда донос написали, что он в церкви людей призывал облигации не покупать.

- Какие облигации?

- Займы были такие, государство деньги забирало, обещалось вернуть потом.

Облигации я помню. У родителей большая такая пачка была. Красные, синие, зеленые. На них стройки всякие социалистические нарисованы были.

- А что, батюшка, действительно против был?

- Да что ты! - возмутилась баба Фрося. - Ему же просто сказали, что он должен через церковь на несколько тыщ облигаций этих распространить, а он и не выполнил. Кто ж возьмет то, когда за трудодни в колхозе деньгами и не давали.

Пока я рассматривал остальные снимки, баба Фрося, подперев кулачком седую голову, потихоньку объясняла, кто и что на них и все время внимательно на меня смотрела. Меня не покидало ощущение, что главное она еще не сказала и эти фото, и ее рассказы - лишь прелюдия к иному событию.

Так оно и случилось

Баб Фрося вздохнула, перевязала платочек, как-то более уверенно умастилась на стуле и спросила:

- А скажи-ка ты мне, отец-батюшка, церкви закрывать еще будут?

- Чего это вы, баб Фрось? Нынче времена не те...

- Кто его знает, кроме Бога никому ничего не известно, да и вон и Марфа все талдычит, что скоро опять гонения начнутся.

- Баб Фрось, - прервал я старушку, - у Марфы каждый день конец света. И паспорта не те, и петухи не так поют, и пшеница в клубок завивается...

- Да это то так, я и сама ей говорила, что не надо каждый день себя хоронить.

Баба Фрося, как-то решительно встала со стула, подошла к стоящему между телевизором в углу и сервантом большому старому комоду. Открыла нижний ящик и вынула из него укутанный в зеленый бархат большой прямоугольный сверток. Положила на стол, развернула...

Предо мной была большая, на дереве писаная икона Сошествия Святого Духа на апостолов. Наша храмовая икона...

- Это что, оттуда, со старого храма? - начал догадываться я.

- Она, отец-батюшка, она.

- Баб Фрось, что ж вы раньше ничего и никому не говорили? - невольно вырвалось у меня.

- А как скажешь? Вдруг опять закроют, ведь два раза уже закрывали, и каждый раз я ее уносила из церкви, - кивнула на икону бабушка. - Что ж опять воровать? Так у меня и сил больше тех нет.

- Как воровать?

- А так, батюшечка. Когда в первый раз храм-то закрыли, и клуб там сделали, уполномоченный с района решил эту икону забрать. Куда не знаю, но не сдавать государству. Номер на нее не проставили. А ночевать у нас остался.

- Ну и?

- Ночью я ту икону спрятала, а в сапог ему в тряпочке гнездо осиное положила. Он от боли и икону искать не захотел. Хоть и матерился на все село...

- А второй раз, баб Фрось?

- Второй тяжко было. Мы с мужиком-то, когда храм-то опечатали уже, ночью в окно церковное, как тати, влезли и забрали икону. Окно высоко было - продолжала рассказ старушка, - я зацепилась об косяк и упала наземь, руку и сломала.

- И не узнали?

- А как они узнают? - хитро усмехнулась баб Фрося. - Когда милиция к нам пришла, то муж мой уже меня в район повез, в больницу, перелом то большой был, косточки выглянули.... А детишки сказали, что я два дня назад руку сломала. Вот она, милиция-то, и решила, что с поломанной рукой я в церкву не полезла бы. Хоть и думали на меня.

... Мне нечего было сказать. Я просто смотрел на бабу Фросю и на икону, спасенную ею. Нынче в центре храма эта икона, на своем месте, где ей и быть положено, а бабушка уже на кладбище.

Тело на погосте, а душа ее на приходе. У иконы обретается. Всегда там. Я это точно знаю.