УКР РУС  


 Головна > Публікації > Моніторинг ЗМІ  
Опитування



Наш банер

 Подивитися варіанти
 банерів і отримати код

Електронна пошта редакцiї: info@orthodoxy.org.ua



Зараз на сайті 63 відвідувачів

Теги
розкол в Україні Ющенко Президент Віктор Ющенко молодь Археологія та реставрація Голодомор монастирі та храми України УПЦ КП Приїзд Патріарха Кирила в Україну комуністи та Церква постать у Церкві Києво-Печерська Лавра Митрополит Володимир (Сабодан) діаспора УГКЦ Вселенський Патріархат українська християнська культура милосердя 1020-річчя Хрещення Русі Церква і політика Священний Синод УПЦ Мазепа Предстоятелі Помісних Церков Церква і влада педагогіка Патріарх Алексій II забобони конфлікти краєзнавство Церква і медицина церковна журналістика вибори Доброчинність іконопис церква і суспільство Католицька Церква церква та політика секти шляхи єднання автокефалія






Рейтинг@Mail.ru






«Вгору» (Херсон): Война: боль, ужас и любовь...



«Вгору» (Херсон), 19.06.09

 

Хроники фронтовой жизни
22 июня 1941 года началась Великая Отечественная война. Прошло столько лет, но до сих пор Зое Ивановне Глинштейн говорить о войне тяжело – она отобрала у нее самые лучшие годы, молодость. Праздничным нарядом Зоечки долгое время были кирзовые сапоги и гимнастерка, а вместо романтических балов – порох, кровь, и смерть…
“У меня до сих пор перед глазами молоденький лейтенант из пополнения. Это был его первый бой и – ранение. Красивый такой парнишка, видный, только в кино сниматься! Подползла к нему со стороны головы, а он пистолет сует: “Пристрели, добей! Я еще девушки ни одной не знал, и теперь не узнаю. Лучше б мне ногу оторвало. Кому я ТАКОЙ нужен?! Пристрели!” Не поняла сразу, чего это он, – вроде целый весь. А как повернула на спину – увидела: все, что есть мужское, начисто снесено”…
Зоя Ивановна прошла медсестрой всю войну пешком, вместе с пехотой. И насмотрелась разного ужаса. Не раз видела, как во время атаки солдатику голову сносит снарядом, а тот еще пять, десять метров – бежит. Смотрела в глаза умирающим – те молили: “Спаси, сестричка”. Колола обезболивающее, утешая, что будет все хорошо, и знала: остались считанные минутки. Ведь все внутренности несчастного клочками разнесло по полю, не собрать и не вставить на место. И не скажешь правду в глаза. Видела всякое. И та атака, когда увидела молоденького раненого лейтенанта из пополнения, была уже не первым ее боевым испытанием. Лейтенанта успокоила, как могла, перевязала и отправила в госпиталь – уговорила жить. Как сложилась его судьба, не знает. Но вот только тот эпизод вновь и вновь возвращается…

На передовую – под звон колоколов
Она шла по Красной площади, когда был тот самый первый военный парад 41-го. Было ей – 17 с половиной лет.
В начале войны она как раз заканчивала медучилище. И всех выпускниц призвали в армию. Сокурсницы были постарше. В школу шли в 8-9 лет. Но она была самой младшей в семье, шестой. Мамы не стало. Папа работал, а за ней присматривали старшие. Пошли 1 сентября в школу, и ее и взяли с собой – не было с кем оставить. А в школе проверили ее развитие и записали в первый класс. Так и получилось, что рано закончила и школу, и медучилище. Про возраст никто не вспоминал: дипломированная медсестра нужна на фронте.
На передовую сразу не послали. До октябрьских праздников ее, собственно, и не было. Натиск немцев сдерживали, как могли, остатки войск, что попали под удар, да ополченцы. А за эти месяцы создавали Западный фронт.
Их построили на Красной площади, но до последнего момента никто не был уверен, будет традиционный довоенный парад или нет. “А потом на трибуне Мавзолея Сталин появился, – рассказывает Зоя Ивановна. – Только прошли мимо, а тут– как зазвонили колокола на соборе Василия Блаженного! И – голоса певчих, молебен за наше спасение и гибель захватчиков – специально озвучили, на всю площадь. Нам еще кто-то сказал, что с церковным хором пел вместе сам Козловский! Душа переворачивалась. Иду, а сама удивляюсь, как это Сталин дозволил? У нас в селе церковь красивая была – развалили. А тут надо же… Через площадь прошли, а на выходе – еще и хор им. Александрова. Пели, аж мурашки по коже, аж дух захватывало. А провожала нас вся оставшаяся Москва”...
В Белоруссии довелось столкнуться и с самим Жуковым. Бежала в штаб – в дом с очень высоким крыльцом. “Только взлетела на пару ступенек, как дверь открылась и навстречу – начальство какое-то, в папахе. А я ему, с разгону, головой и угодила прямо ниже пояса. Тот только крякнул. А потом грозно: “Кто такая? 10 суток гауптвахты!” А к окошкам – весь штаб прилип. Оказалось, что в папахе и был Жуков.
На гауптвахту тогда не сажали – кто ж не захочет отдохнуть от войны? Снимали пайки. Офицерам давали спирт и табак, а кто не курит и не пьет, получал шоколад. Десять дней проходит, мне шоколад дают. Растерялась… А мне: забудь, обошлось! Жукова потом часто встречала, он, как в фильмах показывают, всегда был на передовой, все сам проверял”.

Туалет на минном поле
Между боями части отводили с передовой на отдых или на пополнение. Иногда и артисты приезжали. А зимой еще и “помойка”. Ставили ограждения из брезента. Со всех сторон закрывали, но крыши не было – сверху машины лили по шлангам теплую воду. Чтобы не мерзли босые ноги, на снег стелили доски. Мыло выдавали хозяйственное, кусочек – в мизинец, и вафельное полотенце размером с салфетку – голову не вытрешь, а оно уже и мокрое. Пока докупаешься, в волосах звенят сосульки… Но что удивительно: за все годы войны никто не простудился, и не было других болей, кроме ран. А вот тифа – боялись.
Заходили в “помойку” по 50-100 солдат. Одежду у входа снимали полностью, а медработник макал… мы его называли – квач, в специальную мазь от вшей и обмазывал под мышками, пах, голову. Пока мылись, обрабатывали вещи: не стирали, но прокаливали так, что от них даже запах горелого был.
“Нас, девушек, было всего две. Приходилось договариваться, чтобы для двоих отдельно машину включали. Но это еще нормально, – смеется Зоя Ивановна. – Бывало и похлеще. Как-то несколько дней шли по минным полям. Саперы расчистили узенький коридор. Мужчины по нужде стали, отвернулись, и все. А нам как?!”..

Втроем – почти всю войну
Почти всю войну они прошли вместе, втроем. Леня тоже был медиком, а Толя командовал минометчиками, сопровождавшими их часть. Зоя Ивановна вспоминает, что Леню даже не воспринимала как боевого товарища. Скорее – брат, лучшая подруга. Он и опекал, и оберегал ее все эти годы. Если надо, то и своей шинелью закроет от любопытных глаз. Даже в блиндаже, где все ночевали покотом, ложился между другими солдатиками и тем уголком, где укрывалась она. Чтобы ни у кого и мысли никакой дурной не возникло. Бывало, на маршброске от усталости, упав в первую попавшуюся ямку, за ночь промокала под дождем “до нитки”. А он, увидев, как хлюпает грязь в сапогах, нес ей добытую где-то сухую одежду и обувь. “Может, с убитого снял, не знаю. Главное, я этого не видела, а он – не говорил”. Писал письма своей девушке и читал ей вслух. Но обижался, когда в гости приходил Толя: “Как что, так Леня –помоги, а как Толя приходит – не мешай”… Но обижался, как она тогда считала, не взаправду. Ведь он знал, что они с Толей очень друг друга любят. И вместе мечтали о том, как закончится война, как поженятся, сколько будет детей…
Вначале ранило Леню. Это уже было в Восточной Пруссии. Несколько суток без отдыха догоняли немцев пешком, те убегали на мотоколясках. Спали урывками, чтобы не отстать. И шли, шли, шли. Когда догнали, приказали всем окопаться, отдыхать и ждать. “От усталости я не уснула, а – отключилась. Пришла в себя в темноте: выстрелы, шум, крики. Пока была в “отключке”, немцы “по нам пошли”. Мы оказались у них в тылу. Бой – все дальше, а немецкий говор – все ближе. Стала тех, кто выжил, перетаскивать в ближний лесок: в лес немцы всегда боялись заходить. Вытащила всех, кого нашла – 56 раненых. Упала без сил, а мне говорят: там твой остался. А Леня сам себя уже забинтовал, только не знал, в какую сторону идти: пуля попала в лицо, глаза затекли и он ничегошеньки не видел. Леня даже не знал, уцелели ли глаза вообще.
Через сутки войска выравняли фронт и всех раненых увезли в госпиталь. Леню отправили лечить в Ташкент, там был челюстно-лицевой госпиталь. Пулю ему через нёбо удаляли.
...А еще через месяц погиб Толя…
Их собрали, 27 человек, в одном из освобожденных зданий “на летучку”. И вдруг влетает солдатик – помощь нужна. “Бегу за ним к высоченному дому, окно – на уровне моих вытянутых рук, и сквозь него небо вижу…, – вспоминает Зоя Ивановна. – И тишина. И слышно, как внутри кто-то стонет. Меня подсадили в окно, а около него– кресло с подлокотниками. И командир в нем сидит, как окаменевший... Волосы припорошены известкой, руки на подлокотниках, а туловища – нет... Протиснулась мимо: стон из противоположного угла донесся. А пройти – не могу: кровавое месиво. И Толя там… После войны долго не могла мясо покупать и есть”…

«Спят в земле сырой…»
Они служили вместе: парнишка, совсем молоденький, на вид – лет 15, и – пожилой солдат. С первых дней сдружились, “прибились” друг к другу, как родичи. Их и звали не по именам, а –дедушка и внук. Во время одного боя, страшного до беспамятства, “дедушка” испугался за “внука” и просто вытащил того из-под обстрела. А как стихло, за ними пришли. “Потом построили всех нас, вышли трое краснопогонников и задержанных вывели. Заставили их вырыть себе могилы. Парнишка так плакал, просил простить. Дедушка кричал: расстреляйте меня, парнишка ни в чем не виноват, я его силой вытащил! Все равно расстреляли, а нас всех заставили затоптать это место, мол, так и будет с каждым трусом”…
Как-то пополненец из Херсонщины по фамилии Александров специально прострелил себе правую ладонь. Знал, что от близкого выстрела на коже получится ожог. Поэтому замотал руку тканью и нажал на спусковой крючок, а тряпку выбросил: ожога не было видно. И долго потом не мог понять, как медики догадались о самостреле. А все просто: в ране нити от тряпки остались. Зоя Ивановна должна была сообщить в НКВД об этом чрезвычайном происшествии. Но вместо этого, позвонила в штаб: “У нас – SS (так шифровали самострельщиков). Что делать?” Начальник штаба сразу пришел: ранение не страшное, но если узнают – расстрел. И НКВДисты – тут как тут. Пришли Александрова забирать – кто-то уже “доложил”. Начальник: “Не отдам. Он – мой солдат, я отвечаю за него!” Отстоял, взял под свою личную ответственность. И такое бывало. А потом Александров заслужил и получил Золотую звезду Героя. Погиб он под Кенигсбергом. И в музее бывшего Кенигсберга и сейчас хранятся фото нашего земляка.
После этого города война для Зои Ивановны фактически закончилась. Часть, где служила она, определили на постой в 25 км от Кенигсберга. Она пошла туда пешком, чтобы увидеть могилы погибших. Это были первые погосты, которым она смогла поклониться. Нашла захоронение Александрова и неожиданно натолкнулась на могилы довоенных друзей. Оказывается, воевали рядом, а так, за годы, и не встретились…
Когда уже возвращалась и была рядом с частью, ее вдруг догнал и схватил за руку молоденький капитан. И сразу, с ходу, предложил руку и сердце. Она еще “покрутила пальцем у виска”: “Ты что? Я тебя не знаю, ты меня не знаешь!” И добавила:“если бы меня все хватали, что бы за войну от меня осталось?!”
А он в ответ: “Наши части всю войну – рядом. И я все про тебя знаю: что друга тяжело ранило, что любимый погиб. Я как увидел тебя под Минском, как ты на лыжах шла, так с тех пор о тебе только и думаю. Зоя, выходи за меня замуж, я, честно, хороший. Я потерплю и дождусь, пока ты меня узнаешь ближе и полюбишь. Только скажи – “да”! Она и сказала “да”, чтобы отцепился.

Военно-полевой роман
Через несколько дней Зою Ивановну вызвали в штаб, выдали документы в конверте с сургучными печатями и приказали перейти в подчинение другой дивизии. Объяснили тем, что война практически закончилась, и ее возвращают домой, где и уволят в запас. Чтобы из-под Кенигсберга вернуться, надо “пехом” дойти до границы Польши и дождаться там эшелона (наши колеи не соответствовали европейским по ширине). А эта дивизия как раз туда и следует.
Заходит Зоя Ивановна в штаб новой дивизии, а навстречу – тот самый капитан… Спустя годы он признался, что “подбил” руководство на перевод любимой в свою часть с помощью знакомых и подарка – трофейного немецкого мотоцикла.
А в Польше стояли очень долго, до осени. Но когда дивизия праздновала Победу 9 мая, комдив встал, и данной ему властью объявил их мужем и женой. Капитан, херсонец, разбудил и покорил сердце юной девушки не нахрапом, и не обещаемым благополучием. Он завоевывал ее долго: заботой, нежностью и – терпением. Любил и – ждал. Фактическими, а не формальными супругами они стали только через год после войны. Еще через год родился сын, через десять лет – дочь. Прожили вместе они до 1992 года. И единственным разногласием в семье было то, что супруг настаивал на том, чтобы жена сидела дома. А она продолжала служить врачом в тех частях, где служил и он. И годы они провели в Заполярье, где “зима – всего 12 месяцев, а остальное – лето”. В Херсон, на родину мужа, вернулись в 70-м году.

Уходящее эхо
У Зои Ивановны – стопа благодарностей от командования. И один маленький треугольник, который ей передал отец. Когда шла война, он получил два таких треугольника. Один, когда погиб ее брат. А второй – о ней. Когда почтальон вручила его, отец чуть не умер, думая, что дочь погибла. А оказалось, командование благодарит его за то, что он воспитал такую дочь, которая героически исполняет свой долг на поле боя.
И еще – письма от Лени. Он ее искал после войны 5 лет, только потом, решив что ее нет среди живых, женился. Но поиски не прекращал. И в те самые 70-е, когда она уже стала персональным пенсионером Херсона, через Союз ветеранов, нашел ее. Признался, что любил ее все время, что не было никакой “его девушки”. Все те письма, что он писал мифической девушке – это признания в любви ей.
Сейчас Леня живет в Штатах. Когда мужа не стало, слал ей посылки и переводы. Когда Союз распался и открылись границы, начал приезжать в гости. Там, в Америке, несмотря на то, что Леня воевал всего лишь в союзных войсках, ветеранов чтут. Ему выделили квартиру в 100 кв. метров, он каждый месяц получает продуктовую корзину, операцию на сердце ему сделали бесплатно. А за пенсию он – путешествует. Приезжает в Херсон, бывал и на Багамах, и в Канаде. И постоянно зовет Зою Ивановну жить туда. А она не может оставить Херсон – здесь могилы и мужа, и дочери. Вот только больно, что в маршрутках грубят, когда она достает свое удостоверение, а обещанного подарка от городских властей на День победы в 500 гривень так и не дождалась, пообещали выплатить 9 июня, а сейчас, вообще, “отморозились”: “Мы деньги перечислили, а куда они пропали – не наши проблемы”. А теперь и госпиталь отказался обслуживать бесплатно, предупредили по телефону, что она уже – не их клиентка... 

   











УВАГА! Публікації розділу "Моніторинг ЗМІ" не обов'язково збігаються з точкою зору редакції сайту "Православіє в Україні", а є відбиттям суспільних подій і думок з метою поліпшення взаєморозуміння та зв'язків між Церквою й суспільством. Статті подаються в редакції першоджерела.