УКР РУС  


 Головна > Публікації > Моніторинг ЗМІ  
Опитування



Наш банер

 Подивитися варіанти
 банерів і отримати код

Електронна пошта редакцiї: info@orthodoxy.org.ua



Зараз на сайті 92 відвідувачів

Теги
Президент Віктор Ющенко краєзнавство Церква і політика милосердя автокефалія Католицька Церква церква і суспільство молодь Києво-Печерська Лавра 1020-річчя Хрещення Русі педагогіка секти Археологія та реставрація Доброчинність Церква і медицина Ющенко Мазепа Предстоятелі Помісних Церков УГКЦ конфлікти діаспора комуністи та Церква Патріарх Алексій II Священний Синод УПЦ іконопис вибори УПЦ КП Вселенський Патріархат церковна журналістика Митрополит Володимир (Сабодан) церква та політика Церква і влада шляхи єднання українська християнська культура Приїзд Патріарха Кирила в Україну розкол в Україні Голодомор монастирі та храми України забобони постать у Церкві






Рейтинг@Mail.ru






«Профиль» (Украина): Екатерина Васильева: Актерство - проповедь



«Профиль» (Украина), Леся Орлова, специально для «Профиля» из Москвы, №36 (105), 26.09.2009

 

 

Мы говорили с Екатериной Сергеевной после спектакля «Она была счастлива…». Это антрепризная постановка, посвященная судьбе последней жены Достоевского Анны Сниткиной. И еще это единственный спектакль, ради которого 64-летняя актриса по сей день выходит на сцену. Давно уже известно: актерская игра для Васильевой сегодня – не благо, а крест. Съемки в кино и телепроектах она воспринимает исключительно как единственную возможность заработка. На это ее благословил духовный отец, и он же не позволяет Екатерине Сергеевне оставить постылую работу.

Главной своей задачей в настоящий момент актриса считает проповедь: каждое появление перед зрителем она расценивает с этой позиции. Единственный проект, который доставляет ей удовольствие, это «Она была счастлива…»: Васильева была инициатором написания пьесы и постаралась привнести в нее именно те принципы, по которым вот уже много лет строит собственную жизнь. Свою настоящую жизнь, а все, что было до прихода к православию, она называет «жизнью прошлой, грешной».

Моя прежняя жизнь не бессмысленна. Бессмысленность нейтральна, это ноль. А прошлая моя жизнь – со знаком «минус», она не так безобидна. Те фильмы, которые были сняты в той моей жизни, тоже, пожалуй, можно отнести к проповеди. В смысле «как не надо». Все они такие. Даже классика. Даже когда играешь классику, это все равно компромисс. Нужно играть только чисто православные тексты, а таких нет, потому что православие исключает театр. Мы вот все компромиссничаем в этом смысле, а есть ведь достаточно резкие высказывания на этот счет. Мы все со своим «а вот Гоголь говорил, что театр – ступенька на пути к храму», а на это Иоанн Кронштадтский говорил, что вообще никогда ни за что даже ни под каким предлогом, даже если какая-нибудь Васильева будет говорить, что это не спектакль, а проповедь, гнать ее взашей, потому что она все равно артистка, она стоит на сцене, а сцена – это пародия на храм, пародия – занавес, алтарь… Поэтому даже если актер, режиссер, театр задаются какой-то хорошей целью, они об-ма-ны-ва-ю-тся. Это зло. Я принадлежу к тем людям, которые согласны с Иоанном Кронштадтским, великим святым праведником. Но – ничего не могу сделать. Пока меня не отпускает мой духовный отец, и пока он не разрешает мне уходить. Пока мне не позволено бросать работу, я и ищу вот такие компромиссы. Я не знаю, почему. Он говорит: «Ну еще немножко, ну еще немножко…»

Васильева говорит – сбивчиво то медленно и веско, то торопливо и напористо – самые важные слова жестко произносит по слогам. В минуту серьезности ее лицо почти скорбное, усталое и горькое («Как тут не уставать? Переезды длинные, автобусом, по многу часов, устаем очень. Мне ведь лет-то сколько, а ездим почти каждый день…») от улыбки становится почти детским, очень добрым и каким-то беззащитным. А еще она не стала совсем разгримировываться после спектакля, и огромные накладные ресницы делают взгляд наивным. Тут и вправду задумаешься о том, что в «новой жизни» все стадии – младенчество, детство, юность – приходится миновать заново.

Мне тут пришло на память: у кого-то из апостолов говорится, что младенцам дают молоко, а потом уже твердую пищу. Да, такое сравнение с обычным течением жизни вполне уместно. Я расту постепенно. Взрослею. Учусь смирению. А страху в этой жизни места нет. Один только страх, страх Божий – начало мудрости, это очень важное положение. Если человек пребывает в страхе Божьем, то для него еще не все потеряно, он уже смиренный, он понимает, что над ним.

Смирение трудно дается?

Смирение – то, что постигается всю жизнь. Это наука. То, чему мы учимся каждый день. Оно не дается изначально никому. Постепенно ежеминутно, ежесекундно, ежедневно. Этот процесс нескончаем, и зачастую человек уходит из этой жизни, так и не достигнув до конца смирения. А если уходит, смирившись, – то это уже очень высокая степень: нам-то кажется, что такой человек тише воды и ниже травы, а сам он только в этот момент понимает, что он самый великий грешник в целом свете.

А я что ж? Смирилась-смирилась, а потом разгневалась, и все мое смирение насмарку…

Есть ли сегодня какие-то спектакли или фильмы, которые соответствуют вашим представлениям о проповеди для зрителя?

Я мало вижу, сейчас совсем не хожу в театр, телевизор не смотрю. В каждом человеке есть искра Божья, и в актерах наших. Божественного во всем этом нет, потому что у них нет материала. Они же зависят от текста, от драматургии. Почему я играю именно эту пьесу? Ведь я попросила своего друга написать мне пьесу, потому что от всего вынуждена отказываться, потому что не могу найти текста, безусловного текста, с которым я могла бы выйти на сцену. То, что я делаю в этом спектакле, это для меня не игра, не спектакль, это – проповедь. Я специально выхожу на про-по-ведь. Я хочу что-то сказать залу, женщинам, семейным парам, будущему (приятно и радостно видеть молодые пары среди зрителей). После этого спектакля, я знаю, люди задумываются. По опыту, по откликам, по письмам, по звонкам. Потому что поначалу они это воспринимают так: ух, какая артистка, она и так может, и этак. А потом, наутро, они просыпаются уже не с этой мыслью, они думают уже о смысле. Поэтому я отношусь к данному спектаклю, как к послушанию церковному, и больше ничего не играю. Потому что невозможно из себя высечь никакой божественной искры, если нет смысла в тексте и в драматургии режиссуры.

Конечно, я могу сказать, что, например, в фильме «12» они все высекают эту искру, потому что фильм о Боге, потому что фильм православный, потому что он весь пронизан религиозным смыслом. Они все работают на эту идею, на этот сценарий, на то, что хочет своей режиссурой сказать Михалков. А если мною обожаемый Олег Янковский играет, допустим, в фильме «Любовник», то он хоть обыграйся, а играет гениально, но мне-то какой от этого прок? Мне нужен финал, нужно «зачем?». Потому что актеру, как и врачу, важно то самое: не навреди!

Вот вышел сейчас фильм «Мой осенний блюз», я его очень долго ждала, его многие увидели. Когда-то в фильме «Приходи на меня посмотреть» был тот самый божественный смысл, и в «Осеннем блюзе» я его тоже угадываю, именно поэтому и согласилась на эту роль. Тут нужно различать. Да, я играю, совершаю некие действия, но я работаю на идею, я знаю, что после этого фильма будут думать именно о смысле. А как еще передать смысл? Священников почти не пускают с настоящими проповедями на широкий экран… Это в храме можно послушать такие проповеди, что выйдешь – и не захочешь больше жить так, как ты жил, но для этого же нужно в храм ходить, чтобы услышать такое. А так, чтобы человек хотя бы задумался, как, что, какие связи в мире…

Актер – такая профессия ужасная, что отдельно сказать… Вот я знаю, что Ирочка Муравьева – очень верующий человек, Женя Киндинов, Надя Маркина, еще многих могу назвать. Сейчас среди актеров моего возраста почти все ходят в храм, живут церковной жизнью. Я давно из МХАТа ушла и вижу сегодня, что многие мои мхатовские друзья в этом смысле очень окрепли, выросли, но то, в чем они участвуют, вот это важно.

Спектакль «Я была счастлива…» и для актеров, и для зрителей, мне кажется, порой мучителен. Жертвенность героини так контрастирует с поведением ее мужа…

Мы имеем дело с гением, с пророком, он судится другими мерками. Здесь нет хорошего или плохого человека. Но ведь и речь-то здесь не о нем. Речь о ней, о ее любви, способности к прощению, через которое очищается все. Ведь в жизни нашей поэтому… и разводы все. Потому что чуть что – трудный характер сразу… А здесь речь идет о жертве, о любви христианской. Тут не трудный характер. Она жила по заповедям, поэтому она и счастлива, поэтому она и выиграла. Поэтому мы несчастны, а она счастлива. Нам хоть солнце над головой поставь, мы все равно несчастливы. Потому что у нас нет любви. А у нее есть. Еще у многих есть, я таких вижу. Но это все люди церкви, люди, знающие, что такое заповеди Христовы. Мы могли бы и не подчеркивать каких-то таких ужасных сторон Федора Михайловича, как-то смягчить их или купировать. Но иначе не понятно было бы, что такое любовь. А утрируя это, выбирая определенный текст – мы ведь сами писали пьесу, – обнажаем их жизнь специально, чтобы показать: в результате чудовищной, с точки зрения обывателя, ситуации выводом становится: я была счастлива. Такое доступно только человеку, который знает Христа.

Прошлая жизнь Екатерины Васильевой – яркая, богатая событиями, во многом успешная и неровная. Множество театральных и киноролей. Широчайший диапазон актерских возможностей. Пресловутая разгульная жизнь богемы со всеми ее атрибутами. Недолгие браки с режиссером Сергеем Соловьевым и драматургом Михаилом Рощиным. Их с Рощиным сын Дмитрий, окончив ВГИК, стал священником. Именно болезнь сына в детстве много лет назад привела Васильеву в церковь. Ее жизнь изменилась полностью. Тогда она готова была бросить все – и, однажды созрев и решившись, бросила. Впоследствии, слушаясь духовного отца, вернулась, радикально изменив отношение к работе: теперь это исключительно способ заработка. А настоящей для нее является работа казначеем в храме Софии Премудрости Божией на Софийской набережной в Москве. Говоря о сыне, Екатерина Сергеевна называет его исключительно «батюшкой». У нее четверо внуков.

Вы неоднократно говорили о том, как порой невыносима для вас профессия, актерская работа. И то, что ваш духовный отец не дает вам позволения ее оставить, следует понимать как тот самый «тяжкий крест»?

Любой человек, который следует за Христом, знает: без креста не будет и Воскресения.

Ваши внуки не видели вас на сцене?

Нет.

А увидят?

Не знаю. Возможно, когда они подрастут – если я еще буду играть этот спектакль. Я бы его играла и играла, мне больше ничего не надо. Я им довольна, мне не стыдно за то, что я говорю и делаю, за ту информацию, которую стараюсь транслировать в зал. Но годы, годы… Спектакль физически очень тяжелый, он для здорового человека, у меня просто сил на него не хватает. Пока еще могу. Но я старею, и играть уже более молодую Сниткину сложно. Я об этом все время антрепренеру говорю, а он: мы только начинаем разворачиваться. Какое же начинаем, когда уже заканчивать пора? А что-то придумывать новое…

Свои фильмы вы внукам показывать не хотите…

Фильмы старые я не могу показывать. А в остальном… Внуки еще слишком малы.

Тот же «Осенний блюз» прошел, но они не смотрели, потому что там есть другие параллельные линии, в картине каких-то сцен откровенных нет, обнаженного ничего, но есть какая-то взрослая жизнь, им не нужная. Потому что они воспитываются, все-таки, в семье священника, в храме, в православной школе. У них достаточно напряженная жизнь, они много учатся: и живописи, и музыке, и языкам, у них большая программа, что им голову морочить всякой ерундой? «Достоевского» можно бы показать, но чуть попозже, дети маловаты еще по возрасту. Старшей внучке Прасковье – 11, она очень хочет, конечно, посмотреть, но, думаю, пока ей не светит.

А чуть попозже «Визит дамы» вы не хотите?..

Ой, «Визит дамы» это ужас! Там смысл вообще ужасный! Это… Это…

Но там ведь, вроде бы, как раз та самая проповедь «от противного»? Месть – плохо…

Нет. Там, как раз, месть – хорошо. Это трагедия рока.

Но у нас, смотревших, оставалось как раз ощущение глубинной гадливости от этой безумной мстительности…

У вас оставалось. А у многих – нет. Потому что, видите ли, там очень крепкая драматургия (сказано с сожалением). И эта драматургия совсем не со знаком «плюс». Это мы пытались… я пыталась вывернуть… И даже как-то вывернула своей игрой против, ругаясь с Михаилом Козаковым, сделала как-то так в финале, что она, мол, на самом деле, не хотела его убивать и даже не ожидала, что они убьют. Но это я придумала! Я, как лягушка-путешественница, которая кричала: «Это я, я придумала!». Этого ничего в пьесе нет, она его прекрасно убила, прекрасно уехала, она ведь за этим и приехала. Нет-нет-нет, пьеса страшная.

Да что ни возьми! Вот эти «Чародеи», ведьмы… Ведьму же я играла! Как же об этом не говорить, когда три раз в год как минимум ленту эту крутят. Так мало у меня других ролей. В военных фильмах, может быть… Маленький эпизод у Леши Германа в картине «Двадцать дней без войны», но их мало, мало! «Бумбараш»… Вот все: «Бумбараш-Бумбараш», а я несколько лет назад прочитала в какой-то газете гадкой, вроде «Московского комсомольца», о том, что был процесс в каком-то провинциальном городе, где судили банду, и во главе ее была девочка, лет 17–18, и когда ее спрашивали… То она сказала, что для нее идеалом была эта, в «Бумбараше». А они убивали! Такой пример был, такой образ – атаманша…

Вы видите в этом свою вину?

Ну а как же?! Как? Ведь в Евангелии написано: не может не прийти соблазн в мир, но горе тому человеку, через которого соблазн приходит. И вот в этом смысле актеры, конечно… Им ничего не светит… Я не знаю, не представляю себе, что мы будем делать, что с нами будет там, за линией земной жизни. Потому что у меня действительно очень плохая профессия. Действительно.

Уже после окончания интервью Екатерина Сергеевна как-то растерянно посмотрела на два букета роз – это были все цветы, которые ей подарили после спектакля, и от этого было совсем неловко. Посмотрела и сказала, без малейшей обиды и досады, все с той же растерянностью: «Знаете, я все цветы, которые мне дарят после спектакля, отношу в церковь. А сегодня… Сегодня не было цветов».

И она подарила эти цветы мне. А я ей обещала, что все равно отнесу их в церковь. К алтарю, который для Васильевой, в отличие от сцены, единственный заслуживает цветов.

 

   











УВАГА! Публікації розділу "Моніторинг ЗМІ" не обов'язково збігаються з точкою зору редакції сайту "Православіє в Україні", а є відбиттям суспільних подій і думок з метою поліпшення взаєморозуміння та зв'язків між Церквою й суспільством. Статті подаються в редакції першоджерела.