УКР РУС  


 Головна > Публікації > Люди Божі  
Опитування



Наш банер

 Подивитися варіанти
 банерів і отримати код

Електронна пошта редакцiї: info@orthodoxy.org.ua



Зараз на сайті 101 відвідувачів

Теги
секти церква та політика автокефалія церковна журналістика Священний Синод УПЦ Ющенко Доброчинність церква і суспільство комуністи та Церква вибори конфлікти діаспора українська християнська культура Києво-Печерська Лавра молодь Католицька Церква іконопис Церква і політика педагогіка постать у Церкві Археологія та реставрація УПЦ КП Президент Віктор Ющенко 1020-річчя Хрещення Русі Патріарх Алексій II монастирі та храми України Вселенський Патріархат Предстоятелі Помісних Церков Митрополит Володимир (Сабодан) милосердя УГКЦ розкол в Україні Церква і влада шляхи єднання Мазепа Голодомор Приїзд Патріарха Кирила в Україну краєзнавство Церква і медицина забобони






Рейтинг@Mail.ru






Прости меня, мама...



Cтаття на конкурс

Александр Кутняк, Днепропетровск

Ты давно ушла за горизонт, а я все еще надеюсь быть услышанным тобой. Веду нескончаемый монолог. Пытаюсь повиниться.

Чем больше проходит лет, тем больше тебя не хватает и тем больше аспектов сыновней вины вскрывается. Ты знаешь, недавно даже пошел к знакомому настоятелю нашего собора отцу Валентину. Исповедался, потому что дольше носить в себе сил не осталось. Рассказал, что в искупление грехов поставил на могиле твоей памятник и пытаюсь постоянно вымолить у Господа прощение, а отец Валентин, знаешь что присоветовал? Говорит:
- А вы делайте добро окружающим, но во имя матери.
Правда же, неожиданный совет? Стараюсь следовать ему, хоть это и непросто. Опять и опять терзают рефлексии. Снова и снова всплывают воспоминания горше полыни.

Мы называли тебя коротко и выразительно - ма

А что! Вроде, и неплохо?! Неформально во всяком случае. Но вернемся к нашим баранам.

Начало твоего заболевания совпало с моей эйфорией по поводу поступления в универ. Я внутренне такой факт воспринял, как ложку дегтя в мою бочку меда. Что-то вроде досадной случайности. Хотелось отмахнуться от нее, выбросить из головы. Тебя прооперировали, а я старался не вникать, по какому поводу.

Был жаркий сентябрь. Я пришел проведать тебя. Принес бутылку лимонада. Ты сидела рядом на скамье во дворе. От застиранного твоего халата пахло дезинфекцией. Жалкие тапочки сваливались с ног. Я откупорил лимонад и подал тебе бутылку. Ты пила, чуть запрокинув голову. Горло судорожно дергалось. Потом ты обтерла горлышко рукой и подала мне. Я чего-то испугался, покраснел и стал отнекиваться. И тут ты зарыдала неутешно и горько, говоря сквозь слезы:
- Ты боишься заразиться, ты брезгуешь, так ведь рак - болезнь незаразная...

Тут я смешался еще сильнее, потому что оказался разоблачен. Схватил бутылку и стал через силу глотать. Жидкость просилась наружу, но я упорно проталкивал ее по горлу. А ты все плакала и плакала, глядя на мои мучения и прекрасно их понимая. До чего же было пакостно на душе! Успокаивал тебя, но неубедительно. Хотелось поскорее уйти, чтобы забыть все неприятности. По сути, так и случилось.

Слово «рак» я постарался не пустить в душу. Будто оно и не прозвучало.

Меня ухватил и понес яркий поток университетской жизни. Своеобразная глухота поразила меня. Только спустя годы и годы всплыла в сознании злополучная бутылка лимонада. Всплыла, чтобы уже никогда не тонуть. Вскоре ты возвратилась домой. Как-то ты лежала на кровати, а рядом на табурете стояла чашка с водой. Тут же лежал какой-то странный предмет. Разговаривая с тобой, я непроизвольно взял его в руку. Тканевое изделие круглой формы на ощупь было набито опилками.
- Ма, что это? - спросил я.
Ты торопливо забрала предмет и смутилась. Сестра потом объяснила, что тебе ампутировали грудь. Ты сама себе изготовила протез.

Но я так надежно забаррикадировался, что беда постучалась и ушла прочь. Еще бы, студенческая жизнь так похожа на карнавал.

Ма, ты мне казалась такой старой, в твои-то 45 лет!

Пожила, мол, пора и честь знать. Возможно, не в такой форме думалось, однако, что-то в таком нечистом духе мелькало.

В такой семье, как наша, - болеть некогда. Вскоре ты поднялась. Стала домашнюю работу выполнять. В огороде мелькал твой платок.

Помнишь, у нас было заведено делать на зиму заготовки? Картошку там, то, се. В погребе стояли две бочки, одна под огурцы, другая - под помидоры. И вот с тачкой и деньгами мы с тобой как-то пошли на поиски помидоров по овощным магазинам. Нашли только на заводском поселке, за железной дорогой. Заняли очередь. Сидел на оглобле тачки и сам себя накручивал, мол, как это я, студент университета, и вдруг тягаю тачку?! Очередь продвигалась медленно, то и дело вспыхивали скандалы. Кто-то пытался пройти без очереди. Остальные тогда объединяли свои усилия в борьбе с нарушителем. Тебе, ма, было тяжко. Время от времени ты выходила из толпы, чтобы присесть на тачку. Ближе к вечеру мы с тобой отоварились. Ты к тому времени с трудом переставляла ноги. Однако подбадривала меня, мол, вот какие замечательные помидоры нам достались, какие мы удачливые. Людям после нас придется до утра поддерживать очередь.

Само собой - тебе тачку тянуть нельзя. Тащил я, кипя и чертыхаясь внутри. Груженная тачка водила меня по камням дороги. Было жарко. Хотелось есть. Доковыляли до железнодорожного переезда. Колеса самодельной тачки заскочили во впадину на рельсах. Я дергал из последних сил и все без толку. В этот момент зазвенело на шлагбауме. Закричала дежурная из окна будки: скорее, товарняк на подходе... Меня охватила паника и ужас. Хотелось бросить проклятую тачку. Ты всплеснула руками и заплакала. Из последних сил я рванул и, рассыпая по мидоры, тачка покатилась прочь от опасного места.

Помнишь, ма, тут меня прорвало

Я проклинал все на свете. Я кричал на тебя. Я обещал не есть помидоры... А ты стояла жалкая, с опущенными руками, и слезы катились по твоим щекам. Отвернувшись, я зло потащил проклятую телегу через выгон, не оборачиваясь в твою сторону. Даже слезы твои не просочились в душу мою.

Думал об одном, как поскорее сбежать на карнавал жизни? Так и не загладив свое хамство перед тобой, я утром уехал.

А болезнь прогрессировала быстро. Вскоре ты слегла совсем. Появилось затрудненное дыхание, потом - хрипы. Ты задыхалась. На некоторое время я оставил универ. Настал день, когда без кислородной подушки ты уже не могла жить. В груди клокотало и булькало. Рак сожрал легкие. От них остались только лохмотья, которые обрывались со страшными звуками, дышать стало нечем. За кислородной подушкой порой приходилось идти ночью в дежурную аптеку.

Ма, однажды по пути туда я подумал:
- Кончится этот кошмар когда-нибудь? Подумал с надеждой, желая конца. Вот оно как.
Мое сердце, если таковое имеется, не разрывалось от горя и сострадания. Оно рвалось на праздник жизни. Для него больная мать - только помеха, вероятно, самый ужасный злодей имеет в груди что-то более теплое и отзывчивое.

«Берегите своих жен!»

Ма, ты дрожащими горячими пальцами хватала подушку, припадала к соску. Некоторое время вдыхала чистый кислород. Потом затихала на короткое время. Спать ты уже давно не могла. Затем снова возобновлялись хрипы и клокотание. Как-то ты подозвала к кровати нас с братом и отца. На фоне жуткого бульканья отчетливо прозвучали слова:
- Вова, Шура, берегите и любите своих жен.

Помню, отец удивленно пожал плечами. Я тоже подумал, мол, если это последнее напутствие, то оно достаточно странное. Теперь только понимаю, что ты в такой форме сообщила нам, детям, что наш отец тебя не берег. И чтобы мы с братом не повторили его ошибок.

Помню, ма, тут я отлучился куда-то на короткое время, а когда возвратился, то ты уже успокоилась. Потом - хоронили тебя. На краю могилы меня чужие люди поддерживали под руки, а я думал, зря стараетесь. Не намерен я бросаться в яму. Не желаю, чтобы меня засыпали землей. Жизнь так прекрасна! Подло думал так, и не было даже горечи утраты. Наоборот, пришло освобождение от беды. Мысленно я уже сидел в университетской аудитории, тусовался с друзьями.

Ма, в такую минуту перед самим собой я корчил из себя писателя. Запоминал детали обряда, звук падающей на крышку земли, как звенят мерзлые ветки на деревьях, поминальное вино называлось «Шатоикем». Воображал, что все это мне в будущем пригодится в работе над бессмертным произведением.

Клоун.

Ма, а мое последнее предательство...

Вероятно, самое отвратительное. Через некоторое время я как-то по инерции приехал навестить отца. Вечером появился у родных пенат, а ночью так называемым рабочим поездом уезжал. Родитель, чего за ним никогда не водилось, пошел меня проводить. Подмораживало. Однако дорога была совершенно сухая. Шли молча, через выгон в полной тьме. И тут отец говорит:
- Шура, есть разговор.
Отвечаю:
- Слушаю, папа.
Он и говорит:
- Как ты смотришь, если я женюсь? Трудно мне одному. Ни постирать, ни приготовить... Одно слово, мужик. Твоя крестная, тетя Галя, пойдет за меня. А, Шура?

Голос у отца был виноватый и жалкий. Еще бы! Он еще и бутылки от «Шатоикема» не сдал. Не соблюдены никакие нормы приличия. Так подумал я со злорадством, а сказал такое:
- Папа, это не мое дело. Поступай, как знаешь. Осуждать тебя не стану.

Тут я поскользнулся двумя ногами и упал спиной на звенящую дорогу. Вот именно, не споткнулся, а поскользнулся. В спине что-то стрельнуло. Боль появилась непереносимая. Отец суетился вокруг. Чиркал спичками и удивлялся:
- На чем ты тут поскользнулся? Все сухо и чисто.

Он помог мне подняться. Жуткая боль сковала спину и левую ногу. Родитель почти тащил меня на себе. Погрузил в вагон и ушел. А я только тогда  стал анализировать, ма, мое к тебе отношение и приходить в чувства сыновние...

На небесах в отношении меня иссякло терпение...

Там поняли, что если не вмешаться срочно, то сам я могу и не выбрести на дорогу истины. Только вмешательством высших сил можно объяснить такое падение. Причем меня наказали мгновенно: после проступка. Так наказывают только неразумных детей, чтобы они понимали за что. Спина у меня болела три года, все это время я занимался ревизией своих сыновних дел. Я почувствовал себя буквально на краю нравственной пропасти.

Ма, именно тогда стали всплывать, словно кувшинки, воспоминания желтые и грустные. То твоя улыбка, то русые волосы, то как ты складывала руки под грудью, то как по моей просьбе ласково всеми десятью пальцами копошилась у меня в голове. Вдруг выяснилось, что ты меня защищала от отца даже в самых безнадежных ситуациях. Спасала от неминуемых порок. То есть всплывали мелочи, детали, однако субъективные, ностальгические и драгоценные. Получалось, что ты любила меня. Осознание собственной вины перед тобой просто пришибло меня.

Ма, чем дальше я уходил от твоей могилы, тем острее ощущал утрату и невозможность что-то исправить в прошлом. Тем не менее, постепенно боль в спине затихала, иногда я переставал ощущать себя чудовищем. Горько, что я такой заторможенный, что стал сыном только после смерти матери, но это все же лучше, чем если бы не стал им никогда.

Ма! разве я не прав?

Мне кажется, что и душа твоя, и сам Господь еще раз простили меня, дали еще один шанс. А вдруг я не безнадежен? В свою очередь и я уповаю на то, что мой горький опыт обретения матери послужит во благо хотя бы моим детям. Пусть они не наступят на эти грабли.

И последнее, ма, при нашей неизбежной встрече в будущем покопайся в моих волосах и тогда я пойму, что ты простила меня. Пронзительная нежность потечет от луковичек волос по всему телу. В душу хлынет водопад теплого света. Мир превратится в уютную колыбель, защищенную от всяческого зла силовым полем материнской любви.

Газета «Начало» №3(77) 2006 г.

Подписные индексы:

Газета «Начало» - 21758,
«Начало» (толстушка) - 90089,
Журнал «Богдан» - 01614.